м ломателям? Возвращен и опять налегает на
  весло?
   "Прости, - подумал он, зашагав к крыльцу. Он вспомнил, как сидел там с
  Тедом и читал ему газету. Просто двое парней. - Я хотел отправиться с тобой
  и не смог. Не смог".
   Он остановился у нижней ступеньки крыльца, вслушиваясь в лай Баузера на
  Колония-стрит. Но было тихо. Баузер уснул. Чистое чудо. Криво улыбаясь,
  Бобби начал подниматься на крыльцо. Его мать, наверное, услышала, как вторая
  ступенька скрипнула у него под ногой - как всегда, громко, - потому что она
  выкрикнула его имя и послышались ее бегущие шаги. Он поднялся на крыльцо, и
  тут дверь распахнулась, и она выбежала наружу - все еще в той же одежде, в
  которой вернулась из Провиденса. Волосы спутанными прядями падали ей на
  лицо.
   - Бобби! - закричала она. - Бобби, ах, Бобби! Слава Богу! Слава Богу!
   Она обняла его, закрутила, словно бы в танце, ее слезы намочили одну
  сторону его лица.
   - Я отказалась взять их деньги, - бормотала она. - Они потом мне
  позвонили и спросили адрес, чтобы выслать чек, а я сказала: не нужно, это
  была ошибка, я была измучена и расстроена, я сказала "нет", Бобби, я сказала
  "нет", я сказала, что не хочу их денег.
   Бобби увидел, что она лжет. Кто-то подсунул конверт с ее фамилией под
  дверь вестибюля. Не чек, а триста долларов наличными. Триста долларов в
  награду за возвращение лучшего из их ломателей - триста паршивых камушков.
  Они жлобы даже еще больше, чем она.
   - Я сказала, что не хочу