е ярость угасает с той же быстротой, с
  какой вспыхнула, и сменяется страшной чернотой. В черноте этой он различил
  страх. Страх перед сыном. Перед болью, которую он мог ей причинить. Не
  сегодня, нет.., и не этими грязными кулачками маленького мальчика. Но
  маленькие мальчики вырастают в больших.
   А так ли уж он лучше ее, что может смотреть на нее сверху вниз и давать
  ей отлуп? Да чем он лучше? В мозгу невыразимый журчащий голос спрашивал,
  хочет ли он вернуться домой, даже если это означает, что Тед останется без
  него. "Да", - сказал Бобби. "Теперь ты понимаешь ее немножко лучше?" -
  спросил тогда Кэм, и Бобби сказал: "Да".
   А когда она узнала его шаги на крыльце, в первую минуту в ней не было
  ничего, кроме любви и радости. Они были настоящие.
   Бобби разжал кулаки. Потянулся и взял ее за руку, все еще занесенную для
  удара.., хотя теперь и без уверенности. Рука сначала сопротивлялась, но
  Бобби быстро расслабил ее напряжение. Поцеловал ее. Посмотрел на
  изуродованное лицо матери и снова поцеловал ее руку. Он так хорошо ее знал и
  не желал этого. Он жаждал, чтобы окно в его мозгу закрылось, жаждал той
  непрозрачности, которая делает любовь не просто возможной, но необходимой.
  Чем меньше знаешь, тем больше веришь.
   - Я просто не хочу велосипеда, - сказал он. - Только велосипеда.
  Договорились?
   - А чего же ты хочешь? - Голос у нее был неуверенным, унылым. - Чего ты
  хочешь от меня. Бобби?
   - Оладий, - сказал он.