речие
  всегда безмолвно.
   Душка поглядел на Скипа - тоже безмолвно. Потом он поглядел на меня. Его
  лицо ничего не выражало, выглядело почти мертвым, но я пожалел, что не пошел
  против себя, не подавил порыва сострить. Беда в том, что у прирожденного
  остряка порыв в девяти случаях из десяти срабатывает прежде, чем мозг успеет
  включить хотя бы первую скорость. Держу пари, что в старину, в дни
  благородных рыцарей, немало шутов висело вверх тормашками на своих яйцах. Об
  этом вы не прочтете в "Смерти Артура", но, думаю, было именно так - ну-ка,
  посмейся теперь, засранец в пестром колпаке! Но как бы то ни было, я понял,
  что нажил врага.
   Душка сделал почти безупречный поворот кругом и маршевым шагом вышел из
  гостиной. Губы Ронни искривились в гримасе, которая сделала его уродливое
  лицо еще уродливее - ухмылка злодея в старинной мелодраме. Хью Бреннен робко
  хихикнул, но по-настоящему не засмеялся никто. Стоук Джонс исчез.
  Предположительно, проникшись брезгливостью ко всем нам.
   Ронни поглядел по сторонам блестящими глазами.
   - Вот так, - сказал он. - Я готов. Пять центов очко, кто хочет сыграть?
   - Я сяду, - сказал Скип.
   - И я, - сказал я, ни разу не взглянув на свой учебник по геологии.
   - "Черви"? - спросил Кэрби Макклендон. Он был самым высоким на этаже, а
  может, и самым высоким в университете - шесть футов семь дюймов по меньшей
  мере, с лицом длинным и грустным, как морда бладхаунда. - Конечно. Хороший
  выбор.
   - А мы? - пискнул