ологию". Он
  уронил книгу на истертые кирпичи и прикидывал, как поднять ее, не упав
  ничком. Он подталкивал книгу кончиком одного костыля. У Стоука было две пары
  костылей, если не три. Эти охватывали его руки по локоть стальными
  полукольцами, расположенными друг над другом. Я услышал, как он выдыхает
  "рви-РВИ, рви-РВИ", без толку передвигая "Социологию" с места на место.
  Когда он устремлялся вперед на костылях, в "рви-РВИ" была решимость. Но
  теперь в нем сквозило бессилие. Все время моего знакомства со Стоуком (я не
  стану называть его Рви-Рви, хотя к концу семестра многие подражатели Ронни
  называли его только так) меня поражало, какое число нюансов способно было
  выражать его "рви-РВИ". Это было до того, как я узнал, что на языке индейцев
  навахо есть сорок вариантов произношения слова "мертвый". Это было до того,
  как я узнал еще очень многое.
   Он услышал мои шаги и повернул голову так резко, что чуть не упал. Я
  протянул руки поддержать его. Он откинулся, словно всколыхнувшись, в старой
  армейской шинели, которую носил.
   - Отойди от меня! - Будто ждал, что я его толкну. Я повернул руки
  ладонями вперед, демонстрируя свою безвредность, и нагнулся. - Не трогай мою
  книгу!
   С этим я не посчитался, подобрал учебник и сунул ему под мышку, точно
  свернутую газету.
   - Мне твоя помощь не нужна!
   Я хотел было огрызнуться, но снова заметил, как белы его щеки вокруг
  красных пятен в их центрах и как слиплись от нота его волосы. Я