ладало над манией.
   Когда мы показали Нату газету и начали расспрашивать про вчерашнюю
  демонстрацию, выражение его лица почти не изменилось, но все равно я
  почувствовал, что ему не по себе, а может быть, и очень скверно. Но почему?
  Все ведь как-никак кончилось хорошо: никто не был арестован, а в газете ни
  единой фамилии.
   Я уже решил, что слишком вольно истолковал его обычную невозмутимость, но
  тут Скип спросил:
   - Чего ты нос повесил?
   В голосе у него прозвучало грубоватое сочувствие. Нижняя губа Ната
  задрожала, потом Нат се закусил, протянул руку над аккуратной поверхностью
  своего стола (поверхность моего уже скрывали двенадцать слоев всякого хлама)
  и вытащил бумажный носовой платок из коробки рядом с проигрывателем. Он
  долго и старательно сморкался. А когда кончил сморкаться, то уже снова
  полностью собой овладел, но я видел печальную растерянность у него в глазах.
  Какую-то мою часть - подлую часть - это обрадовало. Приятно было убедиться,
  что не обязательно помешаться на "червях", чтобы столкнуться с трудностями.
  Человеческая натура прячет в себе много дерьма.
   - Я поехал туда со Стоуком, Гарри Суидорски и другими ребятами, - сказал
  Нат.
   - А Кэрол была с тобой? Нат покачал головой.
   - Она, по-моему, была в компании Джорджа Гилмена. Мы туда поехали на пяти
  машинах. (Я впервые услышал про Джорджа Гилмена, но это не помешало мне
  послать в него стрелу злобной ревности.) Гарри и Стоук - члены комитета
  сопротивления.