знившись такой погодой. До меня доносилось бормотание их
  голосов. У нас над головой в обеденном зале радио играло "Держись, Слупи".
  Кто-нибудь из уборщиков, решил я.
   Наконец Кэрол подняла голову и чуточку отодвинулась от меня, давая
  понять, что я могу убрать руку. Вот это было более на нее похоже.
   - Спасибо, - сказала она. - Мне было очень нужно, чтобы меня обняли.
   - Всегда рад.
   - Я немножко боюсь встречи с отцом. Не так чтобы очень, но боюсь.
   - Все будет хорошо.
   Сказал я так не потому, что верил в это - откуда мне было знать? - но
  говорят ведь именно такие слова, верно? Именно такие.
   - С Гарри, Джорджем и остальными я поехала не из-за отца. Это вовсе не
  великий фрейдистский бунт, вовсе нет.
   Она бросила сигарету, и мы смотрели, как посыпались искры, когда окурок
  ударился о кирпичи Променада Беннета. Потом Кэрол взяла сумочку с колен,
  нашла бумажник, открыла его и пролистала снимки, вставленные в целлулоидные
  окошечки. Потом вытащила один и протянула мне. Я наклонился, чтобы
  разглядеть его в свете, падавшем из окон столовой, где уборщики, возможно,
  натирали полы.
   На фотографии было трое детей лет одиннадцати-двенадцати - девочка и два
  мальчика. На всех были голубые майки с надписью красными печатными буквами
  "СТЕРЛИНГ-ХАУС". Они стояли на автостоянке, обнимая друг друга за плечи, -
  непринужденная поза "друзья навеки", своеобразно красивая. Девочка стояла
  между мальчиками. Девочка, естественно, была Кэрол.