о за причиненную людям боль приходится
  платить, особенно если они слабее тебя и не сделали тебе никакого вреда.
   - И потому ты маршировала перед управлением.
   - Я маршировала. Я хотела объяснить кому-то почему. Кому-нибудь, кто
  понял бы. Мой отец не захочет, моя мать не сумеет. Ее подруга Рионда
  позвонила мне и сказала... - Она не договорила, а только продолжала сидеть
  на ящике из-под молочных пакетов, вертя в руках сумочку.
   - Что она сказала?
   - Ничего.
   Голос у нее был измученный, тоскливый. Мне хотелось поцеловать ее или
  хотя бы обнять, но я боялся испортить то, что сейчас произошло. Так как
  что-то произошло. В ее рассказе была магия. Не в центре, но где-то по самому
  краю. Я ощутил эту магию.
   - Я маршировала и, наверное, присоединюсь к комитету сопротивления. Моя
  соседка по комнате говорит, что я свихнулась. Мне никогда не устроиться на
  работу, если я стану членом коммунистической группы и это будет официально
  зафиксировано. Но, думаю, я это сделаю.
   - А твой отец? Как насчет него?
   - Кладу я на него.
   Наступила секунда растерянности, когда мы осознали, КАК она выразилась.
  Потом Кэрол хихикнула.
   - Вот уж это чистейший фрейдизм! - Она встала. - Ну, мне надо идти
  заниматься. Спасибо, Пит, что пришел. Я никогда никому этого снимка не
  показывала. И сама на него не смотрела уж не знаю сколько времени. Я
  чувствую себя лучше. Намного.
   - Вот и хорошо. - Я тоже встал. - Но прежде чем уйти, ты поможешь