ее кофточка
  расстегнута, а ее бюстгальтер повешен на спинку, и одна бретелька свисает -
  широкая плотная бретелька (техника бюстгальтеров в те дни еще не осуществила
  следующий великий прыжок вперед), и, о Господи, ее теплая кожа, ее сосок
  жестко трется о мои губы, а се трусики еще на ней, но лишь относительно -
  они смяты в комочек, сдвинуты вбок, и я сунул в нее один палец, потом два, а
  Чак Берри поет "Джонни Б. Гуд", и "Ройал Тинз" поют "Шорты-Подшортики", и ее
  рука в моей ширинке, ее пальцы дергают резинку моих подшортиков, и я ощущаю
  ее запах: духов на ее шее, пота на ее висках, там, где начинаются волосы, и
  я слышу ее, слышу живое пульсирование ее дыхания, бессловесные шепотки у
  меня во рту, пока мы целуемся, и все это на переднем сиденье моей машины,
  сдвинутом назад насколько можно, и я не думаю ни о проваленных зачетах, ни о
  войне во Вьетнаме, ни об ЛБД в приветственной гирлянде цветов на Гавайях, и
  вообще ни о чем, а только хочу ее, хочу ее прямо здесь, прямо сейчас, и тут
  внезапно она выпрямляется и выпрямляет меня, упершись обеими ладонями мне в
  грудь, и растопыренные пальцы отталкивают меня назад к рулевому колесу. Я
  снова придвинулся к ней, скользнул ладонью вверх по ее бедру, а она сказала
  "Пит! Нет!" резким голосом и сомкнула ноги, и колени стукнулись друг о друга
  так громко, что я услышал этот стук, этот стук засова, означающий, что с
  тебя довольно, нравится тебе это или нет. Мне не нравилось, но я
  остановился.
   Прислонился