пить в
  Полунале. Я устроился за кухонным столом и начал читать в учебнике
  социологии про внегрупповые санкции. Сводилось все это, видимо, к тому, что
  и последним идиотам требуется на кого-то срать. Идея не из утешительных,
  Потом я осознал, что в кухне не один. Поднял глаза и увидел, что передо мной
  стоит мама в стареньком розовом халате и ее лицо призрачно белеет от крема
  "Пондс". Меня не удивило, что я не услышал, как она вошла. Прожив в этом
  доме двадцать пять лет, она наперечет знала все скрипучие двери и половицы.
  Я решил, что она наконец собралась допросить меня об Эннмари, но тут же
  выяснилось, что мои сердечные дела занимают ее меньше всего.
   - Насколько скверно твое положение. Пит? У меня в голове промелькнула
  сотня возможных ответов, но я выбрал правду:
   - Толком не знаю.
   - Но есть что-то одно, самое главное?
   На этот раз я правды не сказал и, вспоминая, понимаю, откуда взялась
  ложь: что-то во мне, враждебное моим лучшим интересам, но очень сильное, все
  еще сохраняло за собой право пригнать меня к самому краю обрыва.., и
  заставить шагнуть с него вниз.
   "Угу, мам, моя беда - гостиная третьего этажа, моя беда - карты. Две-три
  партии, говорю я себе всякий раз, а когда смотрю на часы, они показывают без
  малого полночь, и от усталости я уже не могу сесть заниматься. Черт, до того
  увяз, что не могу заниматься. За всю осень, если не считать игры в "червей",
  я сумел только потерять мою девственность".
   Скажи я вслух хотя