еперь меня опережал только Ронни с пятнадцатью. Я не представлял
  себе, как это я махну рукой на эти двенадцать очков, выйду из игры и расчищу
  дорогу трепачу Мейлфанту. Кэрол помогла мне увидеть Ронни в верном свете -
  тем скользким, мелкотравчатым, прыщавым коротышкой, которым он был. Теперь,
  когда она уехала...
   "Ронни тоже скоро уберется оттуда, - вмешался голос разума. - Если он
  продержится до конца семестра, это будет неслыханным чудом. Сам знаешь".
   Святая истина. А до этого у Ронни не остается ничего, кроме "червей",
  верно? Неуклюжий, кособрюхий, со щуплыми руками - готовый старик. Он
  задирается, пряча чудовищное ощущение своей неполноценности. Его россказни
  про девушек были смехотворны. Кроме того, он не блистал способностями в
  отличие от некоторых ребят, которым грозило исключение (таких, как,
  например, Скип Кирк). "Черви" и пустое бахвальство - вот и все, в чем Ронни
  преуспевал, насколько я мог судить. Так почему не остаться в стороне, а он
  пусть режется в карты и треплется, пока еще может?
   А потому, что я не хочу, вот почему. Потому что я хочу стереть ухмылку с
  его пустого прыщавого лица, оборвать его нестерпимое гогочущее ржание.
  Конечно, это было скверно, но это была правда. Больше всего Ронни мне
  нравился, когда он злился, когда свирепо глядел на меня из-под свалившихся
  на лоб слипшихся прядей и выпячивал нижнюю губу.
   А кроме того - сама игра. Я играл в нее с упоением. Даже здесь, в кровати
  моего детства,