ой воробьиный следок. Пока я трудился над ним, мои мысли расслабились.
  Мне пришло в голову, что я сам могу присвоить себе свою букву, чем я и
  занялся.
   Кончив, я поднял куртку за плечи и посмотрел. В слабом белом сиянии
  флюоресцентной полоски мой рисунок выглядел грубым, вызывающим и почему-то
  детским:
  
  
  
   Но мне он понравился. Мне понравился этот хрен оттраханный. Даже тогда я
  толком еще не знал, что думаю о войне, но этот воробьиный следок мне очень
  понравился. И я почувствовал, что если засну, то хоть в этом он мне помог. Я
  ополоснул стакан и пошел наверх с моей курткой под мышкой. Сунул ее в
  стенной шкаф и лег. Я думал о том, как Кэрол положила мою руку себе под
  кофточку, о вкусе ее дыхания у меня во рту. Я думал о том, как мы были сами
  собой за запотевшими стеклами моего старенького "универсала", и, может быть,
  это были самые лучшие мы. Думал о том, как мы смеялись, когда стояли и
  смотрели, как ветер гонит обрывки моей голдуотерской наклейки по асфальту
  автостоянки. Я думал об этом, когда уснул.
   В воскресенье, возвращаясь в университет, я увез мою модифицированную
  школьную куртку с собой, только упаковав ее в чемодан - несмотря на свои
  только что высказанные сомнения относительно войны мистера Джонсона и
  мистера Макнамарры, моя мама не поскупилась бы на вопросы о воробьином
  следке, а у меня не было ответов на них. Пока не было.
   Однако я чувствовал себя вправе носить эту куртку, и я ее носил. Обливал
  ее