погружается в океан, и вот уже ловишь себя на романтизировании. На
  мифотворчестве. Может, я увидел, что он сдался, что он намерен сидеть здесь
  и играть в карты, а там будь что будет; и может, он давал мне разрешение
  идти своей дорогой. Но мне было восемнадцать, и я был похож на Ната куда
  больше, чем готов был признаться себе. И у меня никогда еще не было такого
  друга, как Скип. Скип был бесстрашен; Скип матерился на каждом втором слове;
  когда Скип ел во Дворце, девушки не могли оторвать от него глаз. Он был для
  них тем магнитом, каким Ронни бывал только в самых своих поллюционных снах.
  Однако что-то в Скипе не находило себе места, что-то вроде осколка кости,
  который после многих лет безобидных блужданий может проколоть сердце или
  закупорить сосуд в мозгу. И он знал об этом. Даже тогда, когда школьные годы
  еще липли к нему, точно послед, и он все еще думал, что каким-то образом
  кончит учителем истории и тренером школьной бейсбольной команды, он знал
  это. А я любил его. Его внешность, его улыбку, походку, манеру говорить. Я
  любил его и не захотел его оставить.
   - Ну как? - сказал я Билли, Тони и Хью. - Хотите поучиться, ребятишки?
   - Пять центов очко! - сказал Хью, закулдыкав, как индюк. Да он и был
  индюком. - Пошли! Потасуем и сдадим!
   Очень скоро наша четверка уже сидела в углу, отчаянно дымила, а карты так
  и порхали. Я помнил, как отчаянно зубрил под конец каникул; помнил, как мама
  сказала, что мальчики, которые занимаются кое-как, теперь