рь умирают. Я помнил
  все это, но оно отодвинулось далеко в прошлое, как и мы с Кэрол в моей
  машине, когда "Плоттеры" пели "Время сумерек".
   Я поднял голову и увидел, что в дверях, опираясь на костыли, стоит Стоук
  Джонс и глядит на нас с обычным невозмутимым презрением. Его черные волосы
  казались гуще, чем прежде, круче завивались над ушами, тяжелее падали на
  ворот фуфайки. Он непрерывно сопел, с носа свисала капля, глаза слезились,
  но в остальном он выглядел не хуже, чем до каникул.
   - Стоук! - сказал я. - Как дела?
   - Кто знает, - сказал он. - Возможно, лучше, чем у тебя.
   - Валяй сюда, Рви-Рви, приволоки табуреточку, - сказал Ронни. - Мы тебя
  научим играть в эту игру.
   - У вас мне учиться нечему, - сказал Стоук и захромал прочь. Мы услышали
  удаляющийся перестук костылей, краткий пароксизм кашля.
   - Этот безногий педик меня жутко любит, - сказал Ронни. - Просто
  стесняется показать.
   - Я тебе кое-что покажу, если ты не кончишь сдавать эти хреновы карты, -
  сказал Скип.
   - Я осеня-осеня боюся, - сказал Ронни голосом Элмера Фадца. Смешным это
  казалось только ему одному. Он прижался головой к локтю Марка Сент-Пьера,
  изображая испуг.
   Марк резко отдернул руку.
   - Отвянь, твою мать. Рубашка совсем новая, Мейлфант, и гной из твоих
  прыщей мне на ней не требуется.
   Прежде чем лицо Ронни озарила веселая улыбка и он закудахтал, я уловил
  стремительно промелькнувшую отчаянную боль. Но она оставила меня
  равнодушным.