л.
   На Беннет-роуд у дорожки, ведущей к боковой двери Чемберлена, стояли
  голубой седан Университета Мэна и одна из университетских полицейских машин.
  Там же стояла Марджери Статтенхеймер рядом с четырьмя университетскими
  полицейскими, мужским деканом и Чарльзом Эберсоулом, заместителем ректора по
  дисциплинарным вопросам.
   У стены, когда я подошел туда, толпились человек пятьдесят; за пять
  минут, пока я стоял там, вытягивая шею, к ним добавились еще двадцать пять.
  А к тому времени, когда я в четверть второго кончил ополаскивать и
  составлять и зашагал назад в Чемберлен, там стояли и глазели уже человек
  двести, разбившись на небольшие кучки. Полагаю, теперь трудно поверить, что
  какое бы то ни было граффити могло привлечь столько народу, да еще в
  предельно дерьмовый день в смысле погоды, но мы тут говорим о совсем ином
  мире, том мире, в котором ни единый журнал в Америке (за исключением
  "Попьюлар фотографи", да и то крайне редко) не поместил бы нагую
  человеческую фигуру, до того нагую, что были бы видны волосы на лобке; где
  ни единая газета не посмела бы даже косвенно намекнуть на сексуальную жизнь
  политического деятеля. Это было до того, как Атлантида ушла на дно. Это было
  очень давно и очень далеко. В мире, где минимум один клоун угодил в тюрьму
  за матерное слово, произнесенное перед публикой, а другой заметил, что в
  "Шоу Эда Салливана" разрешалось упоминать о члене любого общества, но только
  не о его члене.