е кажется
  мне смешным, и я все еще улыбаюсь, когда вспоминаю, как он тогда выглядел.
  Отчаянно дергающаяся заводная игрушка в старой шинели, устремляющаяся вперед
  под проливным дождем на костылях, разбрызгивающих воду. Мы знали, что
  произойдет, просто знали. В том-то и заключалось смешное: сколько он
  все-таки сумеет пройти до неизбежного финала.
   Ленни гоготал, прижимая ладонь к лицу, глядя сквозь растопыренные пальцы,
  а из глаз у него текли слезы. Хью Бреннен держался за довольно объемистый
  живот и ревел, как осел, увязший в грязи. Марк Сент-Пьер бессильно завывал и
  твердил, что сейчас обмочится - перепил колы и сейчас пустит струю в свои
  дерьмовые джинсы. Я так хохотал, что не удержал в руке карты; нервы моей
  правой руки парализовало, пальцы разжались, и заключительные выигрышные
  взятки рассыпались по моим коленям. В голове у меня стучало, нос совсем
  заложило.
   Стоук добрался до конца ложбины, где начинался Променад. Там он
  остановился и по какой-то причине прокрутил почти полный оборот, словно
  балансируя на одном костыле. Другой костыль он держал на весу, будто
  автомат, будто в воображении осыпал градом пуль весь студгородок: "Убивай
  конговцев! Круши старост! На штык ублюдков из высших классов!"
   - Иииии.., олимпийские судьи все дают ему.., десять очков! - провозгласил
  Тони ДеЛукка безупречным тоном спортивного комментатора. Это оказалось
  последней соломинкой, и гостиная тотчас превратилась в бедлам.