олодный.
  Окна Чемберлен-Холла светили ярко, но неприветливо. Я увидел на траве желтую
  парусину, которую полицейские присобачили к стене, а над ней смутные
  очертания букв, напыленных из пульверизатора. Их смывал дождь, и на
  следующий день от них почти ничего не осталось.
   - Мальчишкой я всегда воображал себя героем, - сказал Скип.
   - Черт, и я тоже. Какой мальчишка воображал себя в толпе линчевателей?
   Скип посмотрел на свои промокшие ботинки, потом на меня.
   - Можно я буду заниматься с тобой пару недель?
   - Сколько захочешь.
   - Ты правда не против?
   - Какого хрена я должен быть против? - Я говорил ворчливо, потому что не
  хотел, чтобы он понял, какое облегчение я испытал, какая меня охватила
  радость. Потому что это могло сработать. Помолчав, я сказал:
   - А это.., ну, то.., по-твоему, у нас получится?
   - Не знаю. Может быть.
   Мы почти дошли до северной двери, и я кивнул на смываемые буквы перед
  тем, как мы вошли.
   - Может, декан Гарретсен и этот тип, Эберсоул, оставят дело без
  последствий? Краска Стоука ведь не успела засохнуть. К утру все смоет.
   Скип покачал головой:
   - Не оставят.
   - Но почему? Отчего ты так уверен?
   - Потому что Душка им не позволит. И, конечно, он оказался прав.
  
  Глава 37
  
   Впервые за много недель гостиная третьего этажа пустовала - пока
  промокшие картежники сушились и переодевались. Многие из них учли кое-что из
  того, что Скип Кирк говорил в приемной амбулатории. Однако когда