несли его в приемную, - мы то и дело заходили узнать, как он. Карбери
  уж не знаю сколько лет лечил студенческие ангины и накладывал гипс на кости,
  вывихнутые на футбольном поле, и скорее всего знал, что на грани
  совершеннолетия поведение юношей и девушек непредсказуемо. Они могут
  выглядеть вполне взрослыми и при этом в избытке сохранять детские закидоны.
  Примером служит Ник Праути, выпендривавшийся перед деканом - таковы мои
  доказательства, ваша честь. Карбери не сказал, как плохо было Стоуку. Одна
  из санитарочек (почти уже влюбленная в Скипа, как мне показалось, когда
  увидела его во второй раз) прояснила для нас картину, хотя, в сущности, мы
  знали и так. Тот факт, что Карбери поместил его в отдельную палату вместо
  общей мужской, уже что-то сказал нам; тот факт, что первые сорок восемь
  часов его пребывания там нам не разрешили даже взглянуть на него, сказал нам
  побольше; тот факт, что его не отправили в стационар, до которого было всего
  восемь миль по шоссе, сказал нам больше всего. Карбери не рискнул перевезти
  его даже в университетской машине "скорой помощи". Стоуку Джонсу было худо,
  дальше некуда. По словам санитарочки, у него была пневмония, начальная
  стадия переохлаждения из-за купания в луже, и температура, поднимавшаяся
  почти до сорока одного градуса. Она слышала, как Карбери говорил кому-то по
  телефону, что если бы автокатастрофа еще хоть нанемного уменьшила объем
  легких Джонса - или ему было бы тридцать - сорок лет