аться. Да, сердца способны
  разбиваться. Иногда мне кажется, что было бы лучше, если бы мы умирали,
  когда они разбиваются. Но мы не умираем.
   Скип пытался успокоить свое дыхание. Монитор рядом с его кроватью
  тревожно засигналил. В палату заглянула сестра, но Скип махнул, чтобы она
  ушла. Сигналы вернулись в прежний ритм, а потому она послушалась. Когда она
  ушла, Скип сказал:
   - Почему мы так весело смеялись в тот день, когда он упал? Я все еще
  задаю себе этот вопрос. - Да, - сказал я. - И я тоже.
   - Так какой же ответ? Почему мы смеялись?
   - Потому что мы люди. Некоторое время - по-моему, между Вудстоком и
  Кентским расстрелом - мы считали, что мы нечто иное, но мы заблуждались.
   - Мы считали себя звездной пылью, - сказал Скип, почти сохранив серьезное
  выражение.
   - Мы считали себя золотыми, - согласился я, засмеявшись. - И что мы
  должны вернуться в райский сад.
   - Наклонись-ка, хиппи-бой, - сказал Скип, и я наклонился к нему. И
  увидел, что мой старый друг, который перехитрил Душку, и Эберсоула, и декана
  Гарретсена, который обошел своих преподавателей, умоляя помочь ему, который
  научил меня пить пиво из кувшина и произносить "хрен" с десятком разных
  интонаций, я увидел, что он плачет. Он протянул ко мне руки. С годами они
  исхудали, и мышцы теперь были не тугими, а дряблыми. Я нагнулся еще ниже и
  крепко его обнял.
   - Мы пытались, - сказал он мне на ухо. - Никогда не забывай этого. Пит.
  МЫ ПЫТАЛИСЬ.
   Полагаю,