орчат во все стороны. Видишь ли
  ты, что вижу я, выпевают они, когда он сбрасывает ноги с кровати, шлепает,
  гримасничая, по холодному полу к радио и нажимает клавишу отключения.
  Оборачивается и видит, что Шэрон уже приняла обычную оборонительную позу:
  подушка закрывает голову, и видны только кремовый изгиб плеча, кружевная
  бретелька ночной рубашки да пушистая прядка светлых волос.
   Он идет в ванную, закрывает за собой дверь, сбрасывает пижамные штаны, в
  которых спит, в корзину для грязного белья, включает электробритву. Водя ею
  по лицу, он думает: "А чего бы вам, ребята, не пройтись по всем органам
  чувств, если уж вы на этом зациклились? Чуешь ли ты, что чую я, вкусно ль
  тебе то, что вкусно мне, осязаешь ли, что осязаю я, - валяйте!
   - Вранье, - говорит он. - Все вранье.
   Двадцать минут спустя, пока он одевается (сегодня утром темно-серый
  костюм от Пола Стюарта плюс модный галстук), Шэрон более или менее
  просыпается, но не настолько, чтобы он толком понял, о чем она бормочет.
   - Повтори-ка, - просит он. - Яичный коктейль я уловил, а дальше одно
  бу-бу-бу.
   - Я спросила, не купишь ли ты две кварты яичного коктейля по дороге
  домой, - говорит она. - Вечером будут Оллены и Дабреи, ты не забыл?
   - Рождество, - говорит он, рассматривая в зеркале свои волосы. Он уже не
  тот растрепанный, ошалелый мужчина, который просыпается под музыку утром
  пять раз в неделю - иногда шесть. Теперь он выглядит точно так же, как все
  те,