дущей во вторую комнату поменьше. Но в
  употреблении он не был ни разу.
   - Слышишь ли ты, что слышу я, чуешь ли ты, что чую я, вкусно ль тебе то,
  что вкусно мне, - напевает он и проходит к двери, ведущей во вторую комнату.
  Внутри полки с кипами таких же бессмысленных бумаг, два картотечных шкафа
  (на одном стоит "Уолкман" - его извинения на те редкие случаи, когда кто-то
  стучит в запертую дверь и никто не отзывается), кресло и стремянка.
   Билл уносит стремянку в большую комнату и устанавливает ее слева от
  стола. Он кладет на нес дипломат, а потом поднимается на три ступеньки,
  протягивает руки над головой (полы пальто раздуваются колоколом вокруг его
  ног), осторожно отодвигает одну из потолочных панелей. Теперь над ним темное
  пространство, вдоль которого тянутся несколько труб и кабелей. Пыли там нет
  - во всяком случае, у краев, нет и мышиного помета - раз в месяц он
  закладывает туда средство от мышей. Само собой, шастая туда-сюда, он хочет
  сохранять свою одежду в приличном виде, но не это главное. Главное -
  уважение к своей работе и к сфере своей деятельности. Этому он научился в
  армии, во время своего срока в зелени, и порой он думает, что это вторая по
  важности вещь из всего, чему он научился в жизни. Самое же важное: только
  епитимья заменяет исповедь, и только покаяние определяет личность. Этот урок
  он начал учить в 1960 году, когда ему было четырнадцать. И это был последний
  год, когда он мог войти в исповедальню и сказать: