шестом этаже,
  теперь, когда Билл Ширмен остался на пятом. Над его фотографией и
  демобилизационным удостоверением висит плакат шестидесятых годов. Он не
  вставлен в рамку и пожелтел по краям, а изображен на нем знак мира. А под
  ним красно-бело-синяя подпись, бьющая в самую точку: "СЛЕД ВЕЛИКОЙ
  АМЕРИКАНСКОЙ КУРИЦЫ".
   "Он взял меня за руку", - думает он снова. Да, Салливан взял его руку, и
  Уилли чуть было не вскочил, не кинулся через палату с воплем. Он был
  абсолютно уверен, что Салливан скажет: "Я знаю, что вы сделали, ты и твои
  дружки Дулин и О'Мира. Ты думал, она мне не расскажет?"
   Но ничего подобного Салливан не сказал. А сказал он вот что: "Ты спас мне
  жизнь, старый друг из нашего родного города, ты спас мне жизнь. Только, бля,
  подумать! А мы-то так боялись сентгабцев!" Когда он это сказал, Уилли
  полностью убедился, что Салливан понятия не имеет, что Дулин, О'Мира и он
  сделали с Кэрол Гербер. Однако мысль, что он в полной безопасности, никакого
  облегчения не принесла. Ни малейшего. И пока он улыбался, пожимая руку
  Салливана, он думал: "И правильно делали, что боялись, Салл. Правильно, что
  боялись".
   Уилли кладет дипломат Билла на стол, потом ложится на живот. Он
  засовывает голову и руки в сквозящую, пахнущую машинным маслом темноту между
  этажами и задвигает на место панель в потолке конторы пятого этажа. Контора
  крепко заперта; да он никого и не ждет (и теперь и всегда "Разведка земель
  Западных штатов"