такую тяжесть, но вот тащил же всю дорогу до поляны, откуда
  Хьюи, будто Божья десница, вознесли их в небо: господислави вас, Хьюи,
  господислави, о господислави вас всех до единого. Он бежал к поляне и
  вертолетам, а рядом хлестали пули, и части сделанных в Америке тел валялись
  на тропе, где взорвалась мина, или самодельное взрывное устройство, или хрен
  его знает что.
   "Я ослеп", - вопил он, таща Салливана, чувствуя, что кровь Салливана
  пропитывает его форму, и Салливан тоже вопил. Если бы Салливан перестал
  вопить, сбросил ли бы его Уилли с плеча, побежал ли бы дальше один, стараясь
  вырваться из засады? Скорее всего нет. Потому что тогда он уже знал, кем был
  Салливан, совершенно точно знал, кем он был. Он был Саллом из старого
  родного городка, Саллом, который гулял с Кэрол Гербер в старом родном
  городке.
   "Я ослеп, я ослеп, я ослеп!" - вот что вопил Уилли Ширмен, пока волок
  Салливана, и правда, почти весь мир был взрывно-белым, но он и сейчас
  помнил, как пули просекали листву и стучали о древесные стволы; помнил, как
  один из ребят, который был в деревне, в начале дня, прижал ладонь к горлу.
  Помнил, как кровь струями забила между его пальцами, заливая форму. Кто-то
  другой из Дельты два-два - его звали Пейгано - ухватил этого поперек живота
  и потащил мимо шатающегося Уилли Ширмена, который действительно почти ничего
  не видел. И вопил "я ослеп, я ослеп, я ослеп", и вдыхал запах крови
  Салливана, ее вонь. А в вертолете