аверняка он не мог, но их голоса звучали, как у черных -
  зрение в тот день к нему возвращалось медленно, как обычно в теплое время
  года, когда дни длиннее), остановили его и заговорили с ним в манере,
  которая ему не понравилась. Не как нынче мальчишки с их шуточками о чтении
  вафельницы и предположениями, как выглядит вклейка "Плейбоя", набранная
  шрифтом Брайля. Они говорили тише и даже как-то жутковато-ласково - вопросы,
  сколько он собрал у святого Пата, и не расщедрится ли он, случаем, на
  пожертвование какой-то Лиги поло, и не нуждается ли он в сопровождении до
  автобусной остановки, или вокзала, или куда-нибудь еще. Один, возможно,
  будущий сексолог, спросил, не требуется ли ему иногда молоденькая
  подстилочка. "Это вас взбодрит, - сказал голос слева от него тихо, почти
  томно. - Да, сэр, уж в это-то дерьмо вы верите".
   Он чувствовал себя так, как, наверное, должна чувствовать себя мышь,
  когда кошка только еще мнет ее мягкими лапами, не выпуская когтей, желая
  узнать, что сделает мышь, и как быстро она побежит, и как будет пищать от
  нарастающего ужаса. Однако ужаса Слепой Уилли не испытывал. Страх - да,
  конечно, вы могли с полным правом сказать, что он испугался, - но
  всепоглощающего ужаса он не испытывал со времени своей последней недели в
  зелени, той недели, которая началась в долине А-Шау и кончилась в Донг-Ха,
  той недели, когда вьетконговцы непрерывно оттесняли их на запад,
  одновременно