на. Им
  никогда не понять. , они даже не хотят понимать, выслушать его сторону
  вопроса. Какую сторону? И почему ничего такого не случилось ни разу?
   Он верит: по велению Бога. Потому что Бог добр, Бог суров, но он добр. Он
  не в силах заставить себя исповедаться, но Бог словно бы понимает его.
  Покаяние требует времени, но время ему дано. Бог сопутствовал каждому его
  шагу.
   В кабинке, все еще в промежутке между своими ипостасями, он закрывает
  глаза и молится: сначала возносит благодарение, потом молит об указаниях,
  потом снова возносит благодарение. Как всегда, он завершает молитву шепотом,
  слышным только ему и Богу:
   - Если я умру в зоне боевых действий, засунь меня в мешок и отправь
  домой, если я умру в состоянии греха, закрой Свои глаза и прими меня. Угу.
  Аминь".
   Он выходит из кабинки, выходит из туалета, покидает многоголосый
  водоворот "Шератон-Готэма", и никто не останавливает его, никто не говорит:
  "Извините, сэр, но разве вы не были только что слепы?" Никто не смотрит на
  него, когда он выходит на улицу, неся тяжелый чемоданчик так, будто он весит
  двадцать фунтов, а не пятьдесят. Бог хранит его.
   Сыплет снег. Он медленно идет под хлопьями - снова Уилли Ширмен - и часто
  перекладывает чемоданчик из одной руки в другую. Еще один усталый прохожий
  на исходе дня. На ходу он продолжает думать о своей необъяснимой удаче. В
  Евангелии от Матфея есть стих, который он выучил наизусть: "Они - слепые
  поводыри слепых, - говорится