сверхурочная работа и даже больше. Вот ведь, хотя все три его
  ипостаси несут епитимью, он еле справляется.
   И все-таки он не может сказать, что живет в сожалениях. Иногда он думает
  о добром разбойнике, о том, который в тот же вечер был с Христом в раю. В
  пятницу днем истекаешь кровью на Голгофе, каменистом холме; вечером вместе с
  Царем запиваешь чаем сладкие булочки. Иногда кто-то пинает его, иногда
  кто-то толкает его, иногда он тревожится, что его заберут. Ну и что? Разве
  он не стоит там за всех тех, кто способен только стоять в тени, когда
  творится зло? Разве он не просит подаяния ради них? Разве ради них он в 1960
  году не взял бейсбольную перчатку Бобби, перчатку Алвина Дарка? Он взял ее.
  Господислави его, он взял перчатку. А теперь они кладут в нее деньги, пока
  он безглазый стоит перед собором. Он просит подаяния ради них.
   Шэрон знает.., что, собственно, знает Шэрон? Кое-что, да. Но сколько, он
  сказать не может. Во всяком случае, достаточно, чтобы купить канитель;
  достаточно, чтобы сказать ему, что он выглядит очень мило в своем костюме от
  Пола Стюарта и модном синем галстуке; достаточно, чтобы пожелать ему
  удачного дня и напомнить про яичный коктейль. Этого достаточно. Все
  прекрасно в мире Уилли - за исключением Джаспера Уилока. Что ему делать с
  Джаспером Уилоком?
   "Надо бы как-нибудь вечерком последить, куда ты пойдешь отсюда", - пыхтит
  ему на ухо Уилок, пока Уилли перекладывает наливающийся тяжестью чемоданчик
  из одной