олета, и ветер покачивает
  его кишки. Как твердил Арт Линклеттер, это только доказывает, до чего смешны
  люди.
   "Кто-нибудь, убейте меня! - кричал он в тот яркий жуткий день. -
  Кто-нибудь, пристрелите меня, Бога ради, дайте мне умереть!"
   Но он не умер. Врачи сумели спасти одно из его изуродованных яичек, и
  теперь выпадали дни, когда он более или менее радовался тому, что жив. Такое
  чувство у него вызывали закаты. Он любил выходить на задний двор, куда
  отгонялись подержанные машины, взятые в обмен, но еще не отремонтированные,
  и стоя там, глядел, как заходит солнце. Блядство, конечно, но все равно
  хорошо.
   В Сан-Франциско Уилли оказался в той же палате и часто сидел с ним, пока
  начальство в мудрости своей не перевело старшего лейтенанта Ширмена куда-то
  еще. Они часами толковали о старых деньках в Харвиче и об общих знакомых.
  Один раз их даже снял фотокорреспондент АП - Уилли сидит на кровати Салла, и
  оба хохочут. К этому времени зрение Уилли получшало, но в полный порядок не
  пришло; Уилли признался Саллу, как боится, что оно навсегда испорчено.
  Статья при фотографии была самой идиотской, письма на них так и посыпались.
  Больше, чем они могли прочесть. Саллу даже пришла дикая мысль, что среди них
  найдется весточка от Кэрол, но, конечно, он ничего не получил. Была весна
  1970-го, и Кэрол Гербер, без сомнения, курила травку и сосала хиппи "кончай
  войну!" в дни, когда ее старый школьный друг лишился яиц на другой стороне
  земного шарика.