и, увидев ее,
  Салл окончательно сломался. Когда пришла сестра, Салл не то не мог, не то не
  хотел объяснить ей, почему он плачет. Он знал только, что весь мир спятил, а
  ему нужен укол, и в конце концов сестра нашла врача, который сделал ему
  укол, и последнее, что он видел перед тем, как провалиться, была мамасан,
  старенькая блядская мамасан на соседней кровати - сидит, сложив желтые руки
  на зеленых полистироловых коленях, сидит и смотрит на него.
   Вместе с ним она проехала через всю страну, проделала с ним весь путь до
  Коннектикута, напрямик через проход турист-класса лайнера 747 "Юнайтед
  Эрлайнз". Она сидела рядом с бизнесменом, который не видел ее, как не видели
  вертолетчики Хьюи или Уилли Ширмен, или медперсонал "Дворца Кисок". Ее взял
  в подружки Мейлфант в Донг-Ха, но теперь она стала подружкой Джона Салливана
  и ни на миг не отрывала от него взгляд своих черных глаз. Ее желтые
  морщинистые пальцы постоянно оставались сплетенными на ее коленях, взгляд ее
  глаз постоянно оставался на нем.
   Тридцать лет. Черт, срок долгий.
   Но пока проходили эти годы, Салл видел ее все реже и реже. Когда осенью
  семидесятого он вернулся в Харвич, он все еще видел старенькую мамасан,
  примерно каждый день - ел ли сосиску в Коммонвелф-парке у поля Б или стоял у
  железной лестницы, ведущей к железнодорожной платформе, где кишели
  прибывающие и отбывающие пассажиры, или просто шел по Главной улице. И
  всегда она смотрела на него.
   А когда он получил