она водилась. Лишь изредка (обычно без боли и всегда без
  предупреждения) его голова выташнивала ее туда, где он мог ее видеть.
   Она не менялась. Не облысела, обходилась без камней в желчном пузыре и
  бифокальных очков. Она не умерла, как умерли Клемсон и Пейг, и Пэкер, и
  парни в рухнувших вертолетах (даже те, которых они унесли с поляны с ног до
  головы в пене, точно снеговики, тоже умерли, слишком велики были ожоги,
  чтобы у них оставался шанс выжить, и все это оказалось впустую). И она не
  исчезла, как исчезла Кэрол. Нет, старенькая мамасан продолжала вдруг его
  навещать, и она ничуть не изменилась с тех дней, когда "Мгновенная Карма"
  входила в десятку лучших хитов. Один раз ей, правда, пришлось умереть,
  пришлось валяться в грязи, когда Мейлфант сначала загнал штык ей в живот, а
  потом объявил о намерении отрезать ее голову, но с тех пор она оставалась
  абсолютно неизменной.
   - Где ты была, лапушка? - Если какие-нибудь в соседних машинах глядят в
  его сторону ("каприс" теперь был зажат в коробочку со всех четырех сторон) и
  заметят, что губы у него шевелятся, то подумают, что он поет под радио. А
  если они подумают что-нибудь еще, то и на хрен. Кому, хрен, интересно, что
  кто-то из них думает? Он кое-чего навидался, навидался всяких ужасов, и в
  том числе видел петлю собственных кишок на кровавой подстилке волос в паху,
  и если иногда он видит этот старенький призрак (и разговаривает с ней), так,
  хрен, ну и что? Кого это касается, кроме