к небесам, словно говоря "как типично, не
  правда ли?", и взглянула на свои часы (тоже золотые, тоже сверкающие).
  Всадник верхом на "ямахе", верховой ракете, вырубил ревуший мотор своего
  мотоцикла, поставил его на тормоз, снял шлем, положил на промасленную
  мостовую возле педали. Он был одет в черные мотошорты и безрукавку с
  "СОБСТВЕННОСТЬ НЬЮ-ЙОРКСКИХ ШТАНИШЕК" поперек груди. Салл прикинул, что этот
  тип лишится примерно семидесяти процентов кожи, если в таком костюме слетит
  со своей верховой ракеты на скорости более пяти миль в час.
   - У, черт, - сказал мотоциклист. - Столкнулись, не иначе. Надеюсь, ничего
  радиоактивного. - И засмеялся, показывая, что пошутил.
   Далеко впереди на крайней левой полосе - скоростной, когда машины
  движутся на этом участке шоссе, - женщина в теннисном костюме стояла возле
  "тойоты" с наклейкой "НЕТ ЯДЕРНЫМ БОЕГОЛОВКАМ" на бампере слева от номера, а
  справа наклейка гласила: "ВАШЕЙ КИСКЕ БЕЛОЕ МЯСО "АЗЕР". Юбка у нее была
  очень короткой, ноги выше колен очень длинными и загорелыми, а когда она
  сдвинула солнечные очки на волосы с выгоревшими прядями, Салл увидел ее
  глаза. Они были широко открытыми и голубыми и чем-то встревоженными. Это был
  взгляд, вызывавший потребность погладить ее по щеке (или, может, по-братски
  обнять ее одной рукой) и сказать ей, чтобы она не тревожилась: все будет
  хорошо. Салл прекрасно помнил этот взгляд. Взгляд, который выворачивал его
  наизнанку. Там стояла Кэрол Гербер,