Кэрол Гербер в кроссовках и теннисном
  костюме. Он не видел ее с того вечера на исходе 1966 года, когда пришел к
  ней и они сидели на диване (вместе с матерью Кэрол, от которой сильно пахло
  вином) и смотрели телевизор. Кончилось тем, что они переругались из-за войны
  и он ушел. "Вернусь, когда буду знать, что сумею держать себя в руках" - вот
  что он подумал, уезжая в своем дряхлом "шевроле" (даже тогда машина для него
  означала "шевроле"). Но он так и не вернулся. На исходе шестьдесят шестого
  она была уже по задницу в антивоенном дерьме - только тому и научилась за
  семестр в Университете Мэна, - и от одной только мысли о ней он приходил в
  ярость. Трахнутой пустоголовой идиоткой - вот кем она была. Проглотила
  наживку вместе с крючком коммунистической антивоенной пропаганды. А потом
  она и вовсе присоединилась к этим психам, этим ВСМ, и совсем сорвалась с
  катушек.
   - Кэрол! - позвал он, устремляясь к ней. Прошел мимо сопливо-зеленой
  верховой ракеты, пробрался между задним бампером пикапа и седаном, потерял
  ее из виду, пока трусил вдоль Урчащего шестнадцатиколесного рефрижератора,
  потом снова ее увидел.
   - Кэрол, э-эй, Кэрол!
   Однако, когда она обернулась к нему, он подумал, что, собственно, на него
  нашло - да что с ним такое? Если Кэрол и жива, ей пятьдесят, как и ему. А
  этой женщине лет тридцать пять и никак не больше.
   Салл остановился - все еще на другой полосе. Всюду урчали и порыкивали
  легковушки и фургоны. И непонятное пощелкивание