й
  ракеты, не выдержал и побежал по узкому проходу между машинами в третьем
  ряду и машинами, застрявшими на скоростной полосе, петляя, точно
  горнолыжник, чтобы избежать торчащих боковых зеркал, держа руку над головой,
  как человек, перебегающий улицу под внезапным весенним ливнем. Салл, все еще
  сжимавший абажур, подумал, что парню следовало бы поднять свой шлем и
  нахлобучить его на голову, но, конечно, когда вокруг тебя сыплются разные
  вещи, становишься забывчивым и в первую очередь забываешь самое для тебя
  нужное и полезное.
   Теперь падало что-то еще, падало близко, падало большое - больше
  микроволновки, продавившей капот "бьюика", это уж точно. И звук не был
  свистом, как у бомбы или минометной мины, это был звук падающего самолета,
  или вертолета, или даже дома. Во Вьетнаме все это валилось с неба вблизи от
  Салла (дом, бесспорно, в виде обломков). Однако звук этот отличался от тех в
  важнейшем отношении: он был еще и мелодичным, точно самой огромной эоловой
  арфы.
   Это был концертный рояль, белый с золотом - такой рояль, на котором
  высокая холодная женщина пробренчит "Ночь и день" - и в шуме машин, и в
  печальной тиши моего одинокого дома, ду-ду-ду, бип-бип-бип. Белый концертный
  рояль падал из коннектикутского неба, переворачиваясь, переворачиваясь,
  отбрасывая на застопоренные машины тень, похожую на медузу, извлекая музыку
  ветра из своих струн в вихрях воздуха, врывающегося в его грудь. Его клавиши
  проваливались и