ан и мяту". Где-то в глубине он
  понял, что война проиграна, когда услышал этот хреновый кусок говна,
  рвущийся из проигрывателя в столовой.
   Встречи всегда начинались музыкой и запахом жарящегося мяса (запахом,
  который всегда смутно напоминал Саллу запах вертолетного топлива) и банками
  пива в ведерках с битым льдом - и вот эта часть была неплохой, эта часть,
  правду сказать, была очень приятной. Но потом - хлоп! - и уже наступало
  следующее утро, и свет обжигал тебе глаза, и сердце превращалось в опухоль,
  и желудок у тебя был полон отравы. В одно такое следующее утро Салл сквозь
  тошноту вроде бы вспомнил, что заставлял диск-жокея снова и снова ставить "О
  Кэрол" Нила Сидейка, грозя убить его, если он попробует поставить что-нибудь
  другое. В другое такое утро Салл проснулся рядом с бывшей женой Фрэнка
  Пизли. Она громко храпела, потому что у нее был сломан нос. Ее подушка была
  в разводах крови, как и щеки, а Салл не мог вспомнить, он ли сломал ей нос
  или мудак Пизли. Салл предпочел бы, чтобы виноват был Пизли, но знал, что
  это, вполне возможно, его рук дело. Иногда, особенно в дни ДВ (до "виагры"),
  когда в постели у него не получалось так же часто, как получалось, он впадал
  в ярость. К счастью, когда дама проснулась, она тоже не сумела вспомнить.
  Однако она помнила, как он выглядел в нижнем белье. "Отчего у тебя только
  одно?" - спросила она.
   "Мне и с этим повезло", - ответил тогда Салл. Голова у него разламывалась
  на куски.
   - А что