и люди. Всюду
  виднелись машины с пробитыми крышами и разбитыми стеклами; Салл заметил
  "мерседес", из верхнего люка которого торчали неестественно розовые ноги
  витринного манекена. Воздух содрогался от воя и свиста.
   На него упала новая тень, и, увертываясь, он понял, что опоздал: если это
  утюг, или тостер, или еще какая-нибудь хозяйственная штуковина, она
  раздробит ему череп. А если что-нибудь потяжелее, от него останется только
  мокрое пятно на асфальте.
   Падающий предмет ударился об его руку, не причинив ни малейшей боли,
  отскочил и лег на асфальт у его ног. Он поглядел на него сначала с
  удивлением, а потом с нарастающим ощущением чуда.
   - Мать твою, - сказал он.
   Салл нагнулся и поднял бейсбольную перчатку, которая упала с неба, сразу
  узнав ее даже после стольких лет: глубокая бороздка вдоль последнего пальца
  и смешные узелки на сыромятных ремешках были неповторимы, как отпечатки
  пальцев. Он поглядел туда, где Бобби печатными буквами вывел свое имя. Оно
  было там, но буквы казались свежее, чем следовало бы, а кожа в том месте
  выглядела потертой, и блеклой, и поцарапанной, словно там писались другие
  имена, а потом стирались.
   Запах перчатки совсем близко от его лица был и пьянящим, и неотразимым.
  Салл надел ее на руку, и что-то зашуршало под его мизинцем - лист бумаги,
  засунутый туда. Он не обратил на него внимания. А прижал перчатку к лицу,
  закрыл глаза и глубоко вдохнул. Кожа, и смазочный жир, и пот, и трава.