олку помнить ее
  прекрасные испуганные глаза или то, как солнце просвечивало в ее волосах?
   Он сказал бы все это - и куда больше - неделю назад, но тут всколыхнулась
  прядка былой магии и коснулась его. "Иди домой, - шепнула она. - Иди Бобби,
  иди, сукин ты сын, иди домой". И вот он здесь, снова в Харвиче. Отдал дань
  памяти старому другу, совершил прогулку по старому городку (и его глаза ни
  разу не затуманились), а теперь приблизилось время уехать. Однако прежде ему
  предстояло сделать еще одну остановку.
   Было время ужина, и Коммонвелф-парк совсем опустел. Бобби прошел к
  проволочной сетке, ограждающей поле Б. Навстречу ему шли трое замешкавшихся
  бейсболиста. У двоих были большие красные рюкзаки с принадлежностями, а у
  третьего магнитола, из которой на полной мощности гремел "Отпрыск". Все трое
  ребят недоверчиво на него покосились, чему Бобби не удивился. Он был
  взрослым в стране детей, живущих в эпоху, когда все такие, как он, являются
  подозреваемыми. Он не стал ухудшать ситуацию приветственным кивком, или
  взмахом руки, или глупостью вроде: "Как игралось, парни?" Они прошли мимо,
  не замедляя шага.
   Он стоял, запустив пальцы в проволочные ромбы, глядя, как красный свет
  заходящего солнца косо ложится на траву поля, отражается от табло и плакатов
  "ОСТАВАЙТЕСЬ В ШКОЛЕ" и "ИЗ-ЗА ЧЕГО, ПО-ТВОЕМУ, ИХ НАЗЫВАЮТ ДУРЬЮ?". И опять
  его охватило это щемящее ощущение магии, ощущение окружающего мира как
  тонкой пленки, натянутой поверх чего-то другого,