ие ее
  лица заставило его оставить эту тему. И теперь на ее лице было то самое
  выражение.
   Правду сказать, Тед прикасался к нему и по-другому: легонько проводил
  большой ладонью по ежику Бобби, будто приглаживая его щетину. Иногда, если
  Бобби не правильно произносил слово, он легонько ущемлял его нос между
  костяшками пальцев и говорил нараспев: "Ну-ка скажи правильно!" А если они
  заговаривали разом, он зацеплял мизинцем мизинец Бобби и говорил: "Ничего не
  значит! Счастья и удачи!" Вскоре Бобби уже повторял это вместе с ним. Их
  мизинцы оставались сцепленными, а голоса звучали буднично - как говорят
  люди, когда просят передать соль или здороваются.
   Только один раз Бобби стало не по себе, когда Тед к нему прикоснулся. Он
  как раз дочел последнюю статью, которую Тед хотел послушать, - какой-то
  журналист вякал, что нет на Кубе никаких бед, которые не могло бы исправить
  старое доброе американское предпринимательство. Небо начинало меркнуть. За
  домом на Колония-стрит Баузер, пес миссис О'Хары, продолжал лаять -
  руф-руф-руф. Тоскливый звук и словно бы во сне, будто вспоминаешь, а не
  слышишь сейчас.
   - Ну, - сказал Бобби, складывая газету и вставая, - пожалуй, я
  прошвырнусь по кварталу, погляжу, не увижу ли чего-нибудь.
   Говорить об этом прямо он не хотел, но ему было важно дать понять Теду,
  что он по-прежнему высматривает низких людей в желтых плащах.
   Тед тоже встал и подошел к нему. Бобби расстроился, заметив страх