стоящему не
  поймете его значения, до тех пор пока не окажетесь главой неожиданно
  исчезнувшего отдела".
   "Но я не стал его просить сохранить мне работу и не стал беспокоиться
  о судьбе литературного отдела "Лога-на". Я беспокоился о рассказе Рэга
  Торпа. Я сказал, что мы могли бы напечатать его под занавес в декабрьском
  номере.
   Джимми ответил: "Это невозможно, Хенри. Декабрьский номер забит до
  отказа. Ты прекрасно об этом знаешь. А ведь мы говорим о десяти тысячах
  слов". "Девяти тысячах восьмистах", - уточнил я. "Забудь об этом, Хенри",
  - сказал он. "Но мы можем выкинуть искусство", - сказал я. "Послушай,
  Джимми. Это великий рассказ. Возможно лучший из наших рассказов за
  последние пять лет".
   "Я прочел его", - сказал Джим. "Я знаю, Хенри, что это великий
  рассказ. Но мы просто не можем себе это позволить. Ни в декабре. Ни на
  Рождество. Ради Бога, мы ведь не можем положить читателям под
  рождественскую елку рассказ о том, как герой убивает свою жену и ребенка.
  Ты, по-моему, просто..." Он запнулся. Но я заметил, как он посмотрел на
  плитку. С таким же успехом он мог произнести это и вслух, верно?"
   Писатель медленно кивнул, не сводя глаз с той черной тени, в которую
  превратилось лицо редактора.
   "У меня начала болеть голова. Сначала совсем несильно. Снова стало
  трудно собраться с мыслями. Я вспомнил, что у Джейни Моррисон на столе
  была электрическая точилка для карандашей. И все эти лампы дневного света
  в кабинете Джима. Электрообогреватели.