м найти его, то купим тебе новый". И
  понеслось.
   Миска Сета с овсянкой летит через всю кухню, оставляя за собой шлейф
  молока и хлопьев. Она ударяется об стену и разбивается. Ящик под плитой
  открывается, и оттуда вываливается все, что в нем хранится: сковороды,
  вафельницы, формы для пирожков. Поворачиваются краны на раковине.
  Посудомоечная машина не может включиться при откинутой крышке, но
  включается, и вода веером летит на пол. Ваза, стоявшая на полочке, повторяет
  путь миски с овсянкой и тоже разбивается об стену. Но больше всего меня
  напугал тостер. Он работал (я поджаривала пару гренков), но тут внезапно
  раскалился докрасна, словно печь. Рычаг выброса резко пошел вниз, а гренки,
  черные и дымящиеся, подлетели до самого потолка. Приземлились они в
  раковину.
   Сет поднялся и вышел из кухни. На негнущихся ногах. Мы с Хербом
  переглянулись, а потом он и говорит: "Думаю, гренки будут очень даже ничего,
  если положить побольше орехового масла". Сначала я в недоумении смотрела на
  него, а потом расхохоталась. Херб последовал моему примеру. Мы смеялись и
  смеялись, уткнувшись в кухонный стол. Не хотели, чтобы он слышал. Глупо,
  конечно. Сету частенько не надо слышать, чтобы знать. Я не уверена, что он
  читает наши мысли, но каким-то образом многое становится ему известно.
   Когда же я наконец взяла себя в руки, смогла оторвать голову от стола и
  оглядеться, то увидела, что Херб уже достает тряпку