о
  роятся у него в голове. С этим, похоже, покончено. И он готов смириться со
  своей участью. Не давало покоя другое. Старая жизнь, частью которой были его
  романы, что-то нашептывала ему из углов и из старенькой пишущей машинки,
  когда Джонни ее включал. "Я та, кем ты был. - тихонько жужжала машинка. - и
  кем всегда будешь. Я даже не образ и не твое второе "я", а генный код,
  сидящий в тебе с самого рождения. Убеги хоть на край света и сними номер в
  последнем отеле в конце самого дальнего коридора, но я буду ждать тебя на
  столе, когда ты откроешь дверь, я буду жужжать, как всегда жужжала по утрам,
  когда ты поднимался после тяжелого похмелья, около твоих записей будет
  стоять банка пива, а в верхнем ящике комода будет лежать понюшка кокаина.
  Потому что и в конце ты должен оставаться самим собой".
   - Ты должен написать детскую книжку, - ворвалась в его монолог Терри.
   - Какую детскую книжку? Я никогда...
   - Разве ты не помнишь Пэта, детектива Китти-Кэта?
   Джонни потребовалась минута, но он вспомнил.
   - Терри, эту маленькую историю я сочинил для твоего паршивца-племянника,
  потому что подумал, что у твоей сестры случится нервный срыв, если он не
  угомо...
   - Однако она тебе понравилась, раз ты не поленился ее записать?
   - Я не помню, - ответил Джонни, хотя, конечно, помнил.
   - Ты знаешь, что записал, и где-то она у тебя лежит, так как ты никогда
  ничего не выбрасываешь. Я знаю, что ты ее где-нибудь хранишь. В какой-нибудь
  потайной