о такой, что я едва не повернул назад. Из глубины
  штольни, заваленной костями и черепами, донеслось пение.
   Не слова, но детский голос, выводящий мелодию.
   И достаточно точно, потому что я узнал музыкальную заставку "Золотого
  дна".
   Гейрин посмотрел на меня (глаза у него округлились, и белки ярко блестели
  в темноте) и спросил, по-прежнему ли я думаю, что мы обогнали мальчика. Я
  предпочел не отвечать, а двинуться дальше.
   Вскоре среди костей нам начали попадаться инструменты: ржавые кирки с
  очень короткими ручками, маленькие жестяные коробочки с кожаными ремнями,
  какие я видел в шахтерском музее в Эли. "Керосинки", как называли их
  шахтеры.
   Эти примитивные светильники привязывали ко лбу, сунув под низ сложенную в
  несколько раз бандану, чтобы не сжечь кожу.
   На стенах появились рисунки, сделанные все той же свечной копотью.
  Изображали они койотов с головами пауков, пум со скорпионами-наездниками,
  летучих мышей с головами младенцев.
   Я до сих пор гадаю, то ли я их на самом деле видел, то ли странный запах
  штольни вызывал у меня галлюцинации. Потом я не спросил Гейрина, видел ли он
  эти рисунки.
   Может, забыл спросить, а может, не решился.
   Внезапно Гейрин остановился, наклонился и что-то подобрал.
   Маленький черный ковбойский сапожок, застрявший меж двух камней. Малыш,
  похоже, просто выдернул ногу из сапога и побежал дальше. Издали все
  доносилось пение, поэтому мы знали, что мальчик впереди.
   Впрочем,