акал, и вряд ли кто-нибудь стал бы его в этом упрекать. Любой
  отец заплакал бы, пережив такое потрясение.
   У меня самого на глаза наворачивались слезы.
   Даже потом, когда я вспоминал, как нежно Гейрин надевал на ребенка
  сапожок, к горлу подкатывал комок.
   - Я был бы вам очень признателен.
   - Ерунда, - отмахнулся он.
   - Не знаю, как мне вас благодарить. Даже не знаю, с чего начать.
   Тут я почувствовал закипающее во мне раздражение.
   - Перестаньте. Мы оба заварили эту кашу, и слава Богу, что все так хорошо
  закончилось.
   Я помог Гейрину подняться, и мы вместе двинулись к остальным. Уже миновав
  большую часть пути, он остановил меня, положив руку на плечо.
   - Не следует туда никого пускать. Даже если инженеры укрепят штольню.
  Что-то там не так.
   - Я знаю, - кивнул я. - Почувствовал на собственной шкуре.
   В тот момент я думал об ухмылке, застывшей на лице мальчика, ухмылке, от
  которой много месяцев спустя у меня по спине пробегала дрожь. Я чуть не
  сказал, что его сын тоже почувствовал затаившееся в штольне зло. Но в
  последний момент решил промолчать. Какой прок был бы от моих слов?
   - Будь моя воля, я бы бросил в штольню заряд динамита, чтобы завалить ее
  до самого низа. Это могила. Пусть мертвые в ней и покоятся.
   - Неплохая идея, - согласился я. И Господь, похоже, придерживался того же
  мнения, потому что две недели спустя взрыв таки прогремел. Насколько мне
  известно, безо всякой на то причины.
   Гейрин рассмеялся