вспомнила концерты на которых бывала
  ребенком в Элмайре, и тоска по безвозвратно утраченному на мгновение
  пробила оболочку ужаса, окутывающую ее, так похоже... и в то же время
  так не похоже. Никаких детей, размахивающих бенгальскими огнями: здесь
  было всего с десяток мальчишек, сбившихся в кучку подальше от эстрады,
  настороженными бледными личиками. Были среди них и те, кого они с
  Кларком видели возле школы, когда пытались вырваться в горы.
   И никакого эксцентричного духового оркестра, который вот-вот заиграет
  - а по всей эстраде (которая Мэри показалась не меньше Голливудской
  Чаши) рассеяны инструменты и принадлежности, видимо, самого большого в
  мире - и самого громкого, судя по усилителям - рок-ансамбля,
  апокалипсического сборища музыкантов бибопа, от звуков которого, когда
  оно врубит все децибелы, должны сотрясаться окна на десять километров
  вокруг. Она насчитала дюжину гитар и бросила. Четыре полные ударные
  установки... бонги... конги... ритм-группа... круглые подставки для
  хора... стальной лес микрофонов.
   Амфитеатр был уставлен складными стульчиками - по оценке Мэри, от
  семисот до тысячи, но она считала, что зрителей будет самое большее
  человек пятьдесят. Она видела механика, теперь в чистых джинсах и
  шерстяной рубашке; рядом с ним сидела бледная, некогда красивая женщина,
  очевидно, жена. Медсестра сидела одна в середине длинного пустого ряда.
  Задрав