что вы?.. - спросил он.
   - Со мной все в порядке, - спокойно ответил я. - Но мне было
  неспокойно, Бони, да и теперь, вспоминая о церкви, я чувствую волнение.
  Я верю как и в Моисея, как и в Бездонную Бутылку, как и во Всеобщую
  Матерь, словно наш Хенсон (когда он приходит в состояние философских
  раздумий), что именно здесь находятся те богохульные места, строения,
  где млечный сок космоса прокисает и горкнет. И эта церковь такое место:
  я готов в этом присягнуть.
   Мы вошли в длинный зал с пыльными вешалками и щитами с церковными
  гимнами.
   Помещение было без окон. Тут и там стояли лампады. "Непримечательное
  помещение", - подумал я, пока не услышал сдавленный вздох Келвина, и не
  увидел то, на что он смотрел... Зрелище было непристойным.
   Не отважусь описать столь тщательно написанную и обрамленную картину,
  как эта. Она была исполнена в стиле пышных полотен Рубенса, но
  изображала гротескную мадонну с ребенком: необычные, полускрытые тенями
  существа развлекались и ползали на заднем плане.
   - Господи, - прошептал я.
   - Нет, здесь нет Господа, - ответил Келвин, и его слова, казалось,
  повисли в воздухе. Я открыл дверь, ведущую в глубь церкви, и смрад стал
  почти непереносим.
   В мерцающей полутьме вокруг алтаря, словно привидения, столпились
  скамейки. Над ними возвышалась высокая, дубовая кафедра и скрытая
  тенями... Икона с тускло высвеченным богом.
   Почти рыдая, Келвин,