спускаться вниз к галечному пляжу, где Дэнис запускал по воде плоские
  камешки. Хэл почувствовал, что тревога у него в груди понемногу стихает.
   Хотя Билл и забыл то место, где был старый колодец, в тот же день Хэл
  безошибочно вышел к нему, продираясь через заросли ежевики, шипы которой
  впивались в его старый фланелевый жакет и хило тянулись к его глазам. Он
  наконец дошел и стоял, тяжело дыша и глядя на подгнившие, покоробленные
  доски, прикрывавшие колодец. После секундной нерешительности он наклонился
  (коленные суставы хрустнули) и отодвинул две доски.
   Со дна этой влажной пасти на него смотрело лицо. Широко раскрытые
  глаза, искаженный рот. У него вырвался стон. Он не был громким, разве что
  в его сердце. Но там он был просто оглушительным.
   Это было его собственное лицо, отражавшееся в темной воде.
   Не морда обезьяны. На мгновение ему показалось, что это была именно
  она.
   Его трясло. Трясло с ног до головы.
   Я выбросил ее в колодец. Я выбросил ее в колодец. Прошу тебя,
  Господи, не дай мне сойти с ума. Я выбросил ее в колодец.
   Колодец высох в то лето, когда умер Джонни Мак-Кэйб, в тот год, когда
  Билл и Хэл переехали к дяде Уиллу и тете Иде. Дядя Уилл взял в банке ссуду
  на устройство артезианской скважины, и заросли ежевики разрослись вокруг
  старого колодца.
   Но вода вернулась. Как и обезьяна.
   На этот раз уже не было сил бороться с памятью. Хэл безнадежно
  присел,