зволяя воспоминаниям нахлынуть, пытаясь отдаться их потоку,
  оседлать их, как серфингист оседлывает гигантскую волну, которая
  изничтожит его, если он не удержится на доске, пытаясь пережить их заново,
  чтобы еще раз оставить их в прошлом.
   В то лето он пробрался с обезьяной к этому месту во второй половине
  дня. Ягоды ежевики уже поспели, их запах был густым и приторным. Никто не
  приходил сюда собирать их, хотя тетя Ида иногда и останавливалась у опушки
  зарослей и собирала горсточку ягод в свой передник. Здесь ягоды уже
  перезрели, некоторые из них гнили, выделяя густую белую жидкость, похожую
  на гной. Внизу под ногами, в густой траве пели сверчки, издавая свой
  бесконечный, безумный крик: Рииииии...
   Шипы впивались в его тело, капли крови набухли у него на щеках и на
  голых руках. Он и не пытался уклоняться от веток. Он был ослеплен ужасом,
  ослеплен до такой степени, что чуть не наступил на гнилые доски,
  прикрывавшие колодец, и, возможно, чуть не провалился в тридцатифутовую
  глубину колодца, на грязное дно. Он замахал руками, пытаясь сохранить
  равновесие, и еще несколько шипов впились ему в предплечья. Именно
  воспоминание об этом моменте заставило его так резко позвать Питера назад.
   Это было в тот день, когда умер Джонни Мак-Кэйб, его лучший друг.
  Джонни лез по ступенькам приставной лестницы в свой шалаш, устроенный на
  дереве на заднем дворе. Оба они провели