портила
  все хорошее. Буквально все. - Ну, давай, ударь ими! Ударь!
   Обезьяна только усмехнулась.
   - Давай, ударь ими! - его голос истерически задрожал. - Давай, ударь
  ими! Я заклинаю тебя! Я дважды заклинаю тебя!
   Эти желто-коричневые глаза. Эти огромные радостные зубы.
   И тогда он выбросил ее в колодец, обезумев от горя и ужаса. Он видел
  как она перевернулась в полете, обезьяний акробат, выполняющий сложный
  трюк, и солнце сверкнуло в последний раз в ее тарелках. Она ударилась о
  дно с глухим стуком, и, возможно, именно этот удар запустил ее механизм.
  Неожиданно тарелки все-таки начали стучать. Их равномерный, обдуманный,
  металлический звук достигал его ушей, отдаваясь и замирая в каменной
  глотке мертвого колодца: дзынь-дзынь-дзынь-дзынь...
   Хэл зажал ладонями рот. На мгновение ему показалось, что он видит ее
  внизу, хотя, возможно, это было лишь воображение. Лежа там, в грязи,
  уставившись в крохотный кружок его детского лица, склонившегося над краем
  колодца (как будто ставя на это лицо вечную отметину), с раздвигающимися и
  сжимающимися губами вокруг оскаленных в усмешке зубов, стуча тарелками,
  забавная заводная обезьяна.
   Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер? Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, это
  Джонни Мак-Кэйб, падающий с широко раскрытыми глазами, исполняющий свой
  собственный акробатический прыжок, летящий в летнем воздухе со все еще
  зажатой в руке отломившейся ступенькой,