аконец удариться об землю с
  резким хрустом, и кровь хлещет из носа, изо рта, из широко раскрытых глаз.
  Это Джонни, Хэл? Или, может быть, это ты?
   Застонав, Хэл закрыл отверстие досками, занозив себе руки, но не
  обратив на это внимание, даже не почувствовав боли. Он все еще мог
  слышать, даже сквозь доски, приглушенный и от этого еще более
  отвратительный звон тарелок, раздающийся в кромешной темноте. Звуки
  доходили до него как во сне.
   Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь, кто умер на этот раз?
   Он пробирался обратно через колючие заросли. Шипы прочерчивали на его
  лице новые кровоточащие царапины, репейник цеплялся за отвороты его
  джинсов, и один раз, когда он выпрямился, он вновь услышал резкие звуки и
  ему показалось, что она преследует его. Дядя Уилл нашел его позже сидящим
  на старой шине в гараже и плачущим. Он подумал, что Хэл плачет о своем
  погибшем друге. Так оно и было, но другой причиной его плача был
  испытанный им ужас.
   Он выбросил обезьяну в колодец во второй половине дня. В тот вечер,
  когда сумерки подползли, завернувшись в мерцающую мантию стелющегося по
  земле тумана, машина, едущая слишком быстро для такой плохой видимости,
  задавила бесхвостую кошку тети Иды и унеслась прочь. Повсюду были
  разбросаны полураздавленные внутренности, Билла вырвало, но Хэл только
  отвернул лицо, свое бледное, спокойное лицо, слыша, как словно где-то
  вдалеке