щением лицо так, как будто он нес
  разлагающийся труп. Ее грязный вытершийся мех казался на ощупь жарким и
  живым. Он открыл дверцу, ведущую в задний чулан. Обезьяна усмехалась ему,
  пока он пробирался вдоль всего чулана между грудами наставленных друг на
  друга коробок, мимо навигационных книг и фотоальбомов, пахнущих старыми
  реактивами, мимо сувениров и старой одежды. Хэл подумал: Если сейчас она
  начнет стучать тарелками, я вскрикну, и если я вскрикну, она не только
  усмехнется, она начнет смеяться, смеяться надо мной, и тогда я сойду с
  ума, и они найдут меня здесь, а я буду бредить и смеяться сумасшедшим
  хохотом, я сойду с ума, прошу тебя, милый Боженька, пожалуйста, дорогой
  Иисус, не дай мне сойти с ума...
   Он достиг дальнего конца чулана и отбросил в сторону две коробки,
  перевернув одну из них, и запихнул обезьяну обратно в картонную коробку в
  самом дальнем углу. Она аккуратно разместилась там, как будто снова
  наконец обретя свой дом, с занесенными для удара тарелками, со своей
  обезьяньей усмешкой, словно приглашавшей посмеяться над удачной шуткой.
  Хэл отполз назад, весь в поту, охваченный ознобом, в ожидании звона
  тарелок. А когда этот звон наконец раздастся, обезьяна выскочит из коробки
  и побежит к нему, как прыткий жук, позвякивая шестеренками, стуча
  тарелками, и тогда...
   ...ничего этого не случилось. Он выключил свет и захлопнул маленькую
  дверцу.