оснется, он
  уже никогда не проснется, заведи меня, заведи меня...
   Мальчик неожиданно разрыдался.
   - Это нехорошо, я знаю, что это нехорошо. В ней что-то не так. Мы
  можем выбросить ее, папочка? Пожалуйста?
   Обезьяна усмехнулась Хэлу своей бесконечной усмешкой. Он ощутил
  влажность слез Питера. Вставшее солнце осветило тарелки обезьяны, лучи
  отражались и образовывали полосатые блики на белом, плоском,
  отштукатуренном потолке мотеля.
   - Питер, когда примерно мама с Дэнисом собирались вернуться?
   - Около часа. - Он втер покрасневшие глаза рукавом рубашки, сам
  удивляясь своим слезам. - Я включил телевизор, - прошептал он. - На полную
  громкость.
   - Все в порядке, Питер.
   Интересно, как бы это произошло? - подумал Хэл. Сердечный приступ?
  Закупорка сосуда, как у матери? Так как же? В конце концов это неважно, не
  так ли?
   И вслед за этой пришла другая, холодная мысль: Выбросить ее, говорит
  он. Выбросить. Но можно ли вообще от нее избавиться? Хоть когда-нибудь?
   Обезьяна насмешливо посмотрела на него, ее тарелки были занесены для
  удара. Интересно, не заработала ли она внезапно в ту ночь, когда умерла
  тетя Ида? - подумал он неожиданно. Не было ли это последним звуком,
  который она слышала, приглушенное дзынь-дзынь-дзынь обезьяньих тарелок на
  темном чердаке и свист ветра в водосточной трубе.
   - Может быть, это и не так уж невероятно, - медленно сказал