й.
   Хэл стоял рядом, маленький мальчик в старых вельветовых брюках и
  обшарпанных ботинках, пока старьевщик, итальянец с крестом на шее,
  насвистывавший мелодию через дырку в зубах, грузил коробки и бочки в
  древний грузовик с деревянными бортами. Хэл смотрел, как он поднимает
  бочку с водруженной на нее картонной коробкой, он смотрел, как обезьяна
  исчезает в кузове грузовика, он смотрел, как старьевщик забирается в
  кабину, мощно сморкается в ладонь, вытирает руку огромным красным платком
  и заводит мотор, грохочущий и изрыгающий маслянистый голубой дым. Он
  смотрел, как грузовик отъезжает. И он почувствовал, как огромная тяжесть
  свалилась с его сердца. Он дважды подпрыгнул так высоко, как он только
  мог, вытянув руки и подняв вверх ладони, и если бы его заметил кто-нибудь
  из соседей, он посчитал бы это странным или, возможно, даже почти
  святотатственным. Почему этот мальчик прыгает от радости (ибо это был
  именно прыжок от радости, его трудно не распознать), - наверняка спросил
  бы он себя, - когда не прошло и месяца с тех пор, как его мать легла в
  могилу?
   Он прыгал потому, что обезьяны больше не было, она исчезла навсегда.
   Во всяком случае, так ему тогда казалось.
   Через три месяца тетя Ида послала его на чердак за коробками с
  елочными украшениями, и когда он ползал на четвереньках в поисках этих
  коробок, пачкая брюки в пыли, он внезапно снова