третился с ней лицом к
  лицу, и его удивление и ужас были так велики, что ему пришлось укусить
  себя за руку, чтобы не закричать... или не упасть замертво. Она была там,
  оскалясь в своей зубастой усмешке, с тарелками, разведенными в стороны и
  готовыми зазвенеть, перекинувшись небрежно через борт картонной коробки,
  словно высматривая вдалеке автобус, и, казалось, говоря ему: Ты ведь
  думал, что избавился от меня, не так ли? Но от меня не так-то просто
  избавиться, Хэл. Ты мне нравишься, Хэл. Мы созданы друг для друга, мальчик
  и его ручная обезьяна, два старых приятеля. А где-то к югу отсюда старый
  глупый старьевщик-итальянец лежит в ванной, выпучив глаза, и его зубной
  протез высовывается у него изо рта, вопящего рта, старьевщик, который
  воняет, как потекшая электрическая батарейка. Он собирался подарить меня
  своему внуку, Хэл, он поставил меня на полу в ванной комнате, рядом со
  своим мылом, бритвой и кремом для бритья, рядом с радиоприемником, по
  которому он слушал Бруклина Доджерса, и тогда я начала стучать тарелками,
  и одна из моих тарелок задела его старое радио, и оно полетело вниз, в
  ванну, и тогда я отправилась к тебе, Хэл, я путешествовала ночью по
  дорогам, и лунный свет сиял на моих зубах в три часа утра, и позади себя я
  оставляла многих умерших на многих местах. Я пришла к тебе, Хэл, я твой
  подарок на Рождество, так заведи меня, кто там умер? Это Билл? Это дядя
  Уилл?